Александр Григорьевич Либуркин

В какой-то из дней осени 1992 года Ольга Владимировна Земляная, как обычно, вела в нашем 9 «В» урок литературы. За партами было неспокойно — по рядам пошёл гулять учебник анатомии, где раздел «Размножение человека» сопровождался чьими-то самодельными комментариями. Грубо говоря, класс давился от смеха, но в открытую фазу смех не переходил.
Ольга Владимировна, в свою очередь, была в предвкушении сообщить нам какую-то новость, а игривая атмосфера в классе к этому не располагала. Продолжая излагать что-то по предмету, она нервно поглядывала на класс, а учебник анатомии, тем временем, продвигался по рядам.
Наконец, Ольга Владимировна решилась:
— С понедельника я у вас литературу вести больше не буду.
Оживление в классе резко усилилось. Нельзя сказать, чтобы Ольгу Владимировну любили — новость, в общем-то, была нейтральная, но накладывалась на впечатления от ходящего по рядам учебника.
В тот момент, когда учебник попал на парту к двум условно целомудренным, но не лишённым юмора девушкам, Ольга Владимировна прошла точку невозврата:
— Литературу будет вести у вас Александр Григорьевич.
Веселье уже вышло из-под контроля; все представили ведущего литературу Александра Григорьевича Сергиенко, и было это так абсурдно, что кое-где начался громкий глумливый ржач, а самые скромные просто улыбались, глядя на Ольгу Владимировну. До девушек, у которых на парте остановился учебник, в это самое время дошёл смысл самодельных комментариев, и они взорвались смехом. Волнуясь, Ольга Владимировна дала финальный аккорд:
— Это мой муж!
Было что-то невообразимое. Теперь смеялись все — даже самые скромные, представляя пару Ольги Владимировны с Сусом, сгибались в три погибели. Ржач был слышен, наверное, на всех этажах.
Ольга Владимировна заметалась, пыталась хлопать по столу, что-то говорить, но её было не слышно — ржач не снижался. Она подлетела к парте девушек с учебником и перешла на визг:
— Да почему у вас это смех такой вызывает!
Её реакция вызвала ещё больший смех — до всех доходило, что она не знает о существовании Суса, не знает о комментариях в учебнике…

В понедельник на одной из перемен я заглянул через замочную щель в кабинет литературы. В профиль к двери, за учительским столом, сидел серьёзный бородатый человек в костюме, сосредоточенный и недобрый. Первое впечатление, которое он произвёл тогда на меня — сидит Карл Маркс.
— Серьёзный дядька, — поделился я с друзьями, — Евин папаша. Солидный, типа Карл Маркс. Убьёт!
Да, почему-то у меня вертелось слово «убьёт».

Первые уроки не выявили каких-то особых уязвимостей у Александра Григорьевича. На уроке русского языка, — а он за них тоже брался, — мы получили задание написать рассказ из нескольких предложений о выборе профессии, и рассказ должен был содержать диалог. Я решил съязвить, выбрал считавшуюся тогдашними псевдоинтеллигентами позорной профессию и выдал следующее:

— Алексей, какая профессия тебе больше нравится?
— Мне нравится профессия слесаря.
— О, наверное, чтобы быть слесарем, надо много учиться?
— Нет, это не требует больших знаний.
— Ну, тогда я тоже буду слесарем!

Александр Григорьевич заставил меня это зачитать и подвоха, видимо, не понял. Глядя на него, я толкнул друга локтем:
— Наверное, он сам на слесаря учился!
Надо сказать, что я был так воспитан, да и школа это поддерживала: на ПТУ-шные специальности идут только умственно неполноценные, физическая работа — для дурачков, ПТУ-шник равняется дурак.
Александр Григорьевич меня услышал и невозмутимо сказал:
— Да, ребята, я закончил училище по специальности слесаря.
Я был шокирован: русский язык и литературу у нас ведёт слесарь, в моей тогдашней иерархии слесарь приравнивался к дворнику, а ниже дворника не было, разве что бомжи.

Но, литературу Александр Григорьевич благополучно довёл у нас до конца года. Про его уроки я часто вспоминаю во время застолий и в компаниях, когда речь идёт о школьных годах и всяких курьёзах.
Уроки были достаточно однообразны.
Александр Григорьевич садился за учительский стол и раскладывал перед собой газету. Оглядев класс, он говорил:
— Лунёв!
— Здесь.
— Что мы проходим?
— «Герой нашего времени».
— Читай.
И я читал, вслух классу. Иногда литературы было две подряд, и я читал полтора часа. Думаю, такое внимание ко мне было из-за истории с Евой, и наводила его Ольга Владимировна. Мой бубнёж классу слушать было не интересно, и весной на уроки литературы приходило человек пять, из двадцати.

Когда лет через двадцать мне стало попадаться в интернете словосочетание «Саша Либуркин», то меньше всего я ожидал, что это относится к нашему Карлу Марксу. Только недавно до меня дошло, что это он — когда появилось время на изучение аккаунтов в соцсетях. Бороду он сбрил, да и сам побрился наголо, став выглядеть моложе, чем в 1992 году. Я прочитал его ЖЖ, компроматы на него — виллы на Кипре, спортивные мотоциклы и автомобили, — и отрывочные воспоминания о нём в ЖЖ его покойной жены. На youtube много видео с ним.

Интересный еврей, очень целеустремлённый. Хотел войти в литературную тусовку и Питера, и вошёл в неё. Закончил, кажется, институт. В его творчестве неизменно присутствует алкогольная тематика, но он не спился — это тоже надо уметь. И вообще, по-моему, ему повезло с зятем.

«В мире гнусных оголтелых аномалий
Наречен я циркачом и лицемером,
А мечтал торжествовать в краю магнолий,
Быть там сфинксом и немного агасфером.
Взвинчен каверзами города большого,
Я брожу, заворожен его огнями.
Низкий шут — а я бы лучше палачом был!
Жизнь уходит, я ее не догоняю.
Разложи, ди-джей, дорожку кокаина,
Чтоб сорвалась голова, как из-под сабли.
Стриптизерша, скука, ножку оголила —
Сбросит трусики и вечер испохаблен…»

Это из первого, заброшенного ЖЖ Александра Григорьевича.
Ему действительно был интересен мир литературы, был интересен Петербург и тусовка близких ему по интересам.
Читая про его образ жизни, я понимал, что никогда бы не смог так жить.
Мои интересы сейчас совсем другие — где достать плашку на М5, да лерку на 9 с шагом 1…

Это заметку я написал, как говорила про мою диссертацию Татьяна Александровна Банкина, «влёт» — не останавливаясь и не думая, изгоном, пока рассасывается вечерняя пробка на Мурманском шоссе. Это неполные воспоминания, но и герой их здравствует, поэтому это — ещё не конец…

Александр Григорьевич Сергиенко

Заметку об Александре Григорьевиче Либуркине я начал с предыстории нашего знакомства, и вскоре понял, что часть этой предыстории надо выделить в отдельный текст — о тёзке главного героя.

До Ольги Владимировны Земляной нашим классным руководителем был физик Александр Григорьевич Сергиенко. Высокий, крепкий, молчаливый, он работал в школе со дня её основания. Прозвище физика было — Сус. Ещё во втором классе я знал, что школьный физик — Сус. Стены туалетов были исписаны в адрес его, и даже его близких. Когда я краем уха услышал разговор родителей о том, что физика в школе стала очень сложна, я поспешил подтвердить:
— Да! У нас в туалете написано — «жена физика — праститутка»!
Мне объяснили, что это неприличное слово.
Как говорили одноклассники, имевшие братьев в старших классах, Сусу прозвище не нравилось. Он, дескать, решил, что кличка связана с наличием у него усов, и сбрил усы.
— Но, — дети многозначительно поднимали палец, — его всё равно Сусом не перестали называть!
Кличка его передавалась из поколения в поколение.
В восьмом классе Александр Григорьевич стал нашим классным руководителем. Человек он был не вредный, даже добрый, и именно это навлекало на него желчь определённого слоя учеников, которые сохраняют это свойство и далее по жизни. Добрые люди раздражают злых — так всегда.
Я относился к физику сочувственно, но и сам раз попался на неприятной ему вещи.
Заполучив в руки тетрадь по физике своего недруга по фамилии Лобанов, которая хранилась в принадлежащем нам по праву кабинете физики, на нескольких страницах я оставил следы из произвольных ругательств. Лобанов получил тетрадь и пожаловался Александру Григорьевичу, называя подозреваемым меня.
Сус листал тетрадь Лобанова, и как-то мягко критиковал моё творчество . Я не отпирался и кивал. На каждую испорченную страницу мне приходилось давать комментарий. После расшифровки
персекающей страницу фразы «Лобзик Пидорз», Сус перевернул её, и следующую страницу пересекала крупная надпись «СУС».
— А это что? — спросил Сус.
— Но, вы извините, — сказал я.
— Ну, я понимаю, но…, — сказал Сус.
Больше ничего за этим «но» не последовало.

Сус давал мне полярные оценки. Сначала он думал, что я понимаю в физике. На самом деле, физику я не понимал никогда. Сдав быстрее всех контрольную работу, я заслужил его похвалу перед классом:
— Вот спросят тебя, Андрей, «кто тебя физике научил?», а ты ответишь: «Александр Григорьевич научил»…
В работе той было всё неправильно, от силы на тройку.
Со временем Сус понял мой уровень знаний, но я был достаточно активен на уроке, отвечал на вопросы и подсказывал, всегда невпопад.
— Это удивительное дело, — говорил Александр Григорьевич, — обычный человек, если отвечает на вопрос с вариантами ответа «Да» или «Нет», и при этом отвечает наугад, должен попадать пятьдесят на пятьдесят; а Лунёв в ста процентах случаев отвечает неверно!
И это было правдой.
— Какие бывают реостаты? — задавал вопрос Оле Гусаровой Александр Григорьевич.
— Большие и маленькие, — подсказывал я Оле.
— Большие и маленькие, — повторяла Оля, вызывая возмущение физика.

Александр Григорьевич рассказывал о своей работе в Воркуте или где-то в тех краях.
— Мы, когда носилки с землёй носили, по пути их ещё и отжимали, — он показывал тяговое движение, — тренировались!
К нему ходили заниматься физикой, по его словам, половина двора. Но жил он где-то не рядом со школой.

Бывали у него и ошибки. Проходя двигатель внутреннего сгорания, он задал вопрос, каким может быть число цилиндров у четырёхтактного ДВС. Никто толком ответить не мог, а знатоки автомобилей перебирали: два, три, четыре, пять…
— Да нет же! — возмутился Сус, — кратное четырём!
Тут возмутились знатоки автомобилей:
— Бывает и пять цилиндров, и шесть…
— Да заткнитесь вы! — разозлился Сус, и дальнейшие возмущения знатоков подавил. Кратное четырём, и всё.

Хороший был учитель. Не вредный.