Александр Григорьевич Либуркин

В какой-то из дней осени 1992 года Ольга Владимировна Земляная, как обычно, вела в нашем 9 «В» урок литературы. За партами было неспокойно — по рядам пошёл гулять учебник анатомии, где раздел «Размножение человека» сопровождался чьими-то самодельными комментариями. Грубо говоря, класс давился от смеха, но в открытую фазу смех не переходил.
Ольга Владимировна, в свою очередь, была в предвкушении сообщить нам какую-то новость, а игривая атмосфера в классе к этому не располагала. Продолжая излагать что-то по предмету, она нервно поглядывала на класс, а учебник анатомии, тем временем, продвигался по рядам.
Наконец, Ольга Владимировна решилась:
— С понедельника я у вас литературу вести больше не буду.
Оживление в классе резко усилилось. Нельзя сказать, чтобы Ольгу Владимировну любили — новость, в общем-то, была нейтральная, но накладывалась на впечатления от ходящего по рядам учебника.
В тот момент, когда учебник попал на парту к двум условно целомудренным, но не лишённым юмора девушкам, Ольга Владимировна прошла точку невозврата:
— Литературу будет вести у вас Александр Григорьевич.
Веселье уже вышло из-под контроля; все представили ведущего литературу Александра Григорьевича Сергиенко, и было это так абсурдно, что кое-где начался громкий глумливый ржач, а самые скромные просто улыбались, глядя на Ольгу Владимировну. До девушек, у которых на парте остановился учебник, в это самое время дошёл смысл самодельных комментариев, и они взорвались смехом. Волнуясь, Ольга Владимировна дала финальный аккорд:
— Это мой муж!
Было что-то невообразимое. Теперь смеялись все — даже самые скромные, представляя пару Ольги Владимировны с Сусом, сгибались в три погибели. Ржач был слышен, наверное, на всех этажах.
Ольга Владимировна заметалась, пыталась хлопать по столу, что-то говорить, но её было не слышно — ржач не снижался. Она подлетела к парте девушек с учебником и перешла на визг:
— Да почему у вас это смех такой вызывает!
Её реакция вызвала ещё больший смех — до всех доходило, что она не знает о существовании Суса, не знает о комментариях в учебнике…

В понедельник на одной из перемен я заглянул через замочную щель в кабинет литературы. В профиль к двери, за учительским столом, сидел серьёзный бородатый человек в костюме, сосредоточенный и недобрый. Первое впечатление, которое он произвёл тогда на меня — сидит Карл Маркс.
— Серьёзный дядька, — поделился я с друзьями, — Евин папаша. Солидный, типа Карл Маркс. Убьёт!
Да, почему-то у меня вертелось слово «убьёт».

Первые уроки не выявили каких-то особых уязвимостей у Александра Григорьевича. На уроке русского языка, — а он за них тоже брался, — мы получили задание написать рассказ из нескольких предложений о выборе профессии, и рассказ должен был содержать диалог. Я решил съязвить, выбрал считавшуюся тогдашними псевдоинтеллигентами позорной профессию и выдал следующее:

— Алексей, какая профессия тебе больше нравится?
— Мне нравится профессия слесаря.
— О, наверное, чтобы быть слесарем, надо много учиться?
— Нет, это не требует больших знаний.
— Ну, тогда я тоже буду слесарем!

Александр Григорьевич заставил меня это зачитать и подвоха, видимо, не понял. Глядя на него, я толкнул друга локтем:
— Наверное, он сам на слесаря учился!
Надо сказать, что я был так воспитан, да и школа это поддерживала: на ПТУ-шные специальности идут только умственно неполноценные, физическая работа — для дурачков, ПТУ-шник равняется дурак.
Александр Григорьевич меня услышал и невозмутимо сказал:
— Да, ребята, я закончил училище по специальности слесаря.
Я был шокирован: русский язык и литературу у нас ведёт слесарь, в моей тогдашней иерархии слесарь приравнивался к дворнику, а ниже дворника не было, разве что бомжи.

Но, литературу Александр Григорьевич благополучно довёл у нас до конца года. Про его уроки я часто вспоминаю во время застолий и в компаниях, когда речь идёт о школьных годах и всяких курьёзах.
Уроки были достаточно однообразны.
Александр Григорьевич садился за учительский стол и раскладывал перед собой газету. Оглядев класс, он говорил:
— Лунёв!
— Здесь.
— Что мы проходим?
— «Герой нашего времени».
— Читай.
И я читал, вслух классу. Иногда литературы было две подряд, и я читал полтора часа. Думаю, такое внимание ко мне было из-за истории с Евой, и наводила его Ольга Владимировна. Мой бубнёж классу слушать было не интересно, и весной на уроки литературы приходило человек пять, из двадцати.

Когда лет через двадцать мне стало попадаться в интернете словосочетание «Саша Либуркин», то меньше всего я ожидал, что это относится к нашему Карлу Марксу. Только недавно до меня дошло, что это он — когда появилось время на изучение аккаунтов в соцсетях. Бороду он сбрил, да и сам побрился наголо, став выглядеть моложе, чем в 1992 году. Я прочитал его ЖЖ, компроматы на него — виллы на Кипре, спортивные мотоциклы и автомобили, — и отрывочные воспоминания о нём в ЖЖ его покойной жены. На youtube много видео с ним.

Интересный еврей, очень целеустремлённый. Хотел войти в литературную тусовку и Питера, и вошёл в неё. Закончил, кажется, институт. В его творчестве неизменно присутствует алкогольная тематика, но он не спился — это тоже надо уметь. И вообще, по-моему, ему повезло с зятем.

«В мире гнусных оголтелых аномалий
Наречен я циркачом и лицемером,
А мечтал торжествовать в краю магнолий,
Быть там сфинксом и немного агасфером.
Взвинчен каверзами города большого,
Я брожу, заворожен его огнями.
Низкий шут — а я бы лучше палачом был!
Жизнь уходит, я ее не догоняю.
Разложи, ди-джей, дорожку кокаина,
Чтоб сорвалась голова, как из-под сабли.
Стриптизерша, скука, ножку оголила —
Сбросит трусики и вечер испохаблен…»

Это из первого, заброшенного ЖЖ Александра Григорьевича.
Ему действительно был интересен мир литературы, был интересен Петербург и тусовка близких ему по интересам.
Читая про его образ жизни, я понимал, что никогда бы не смог так жить.
Мои интересы сейчас совсем другие — где достать плашку на М5, да лерку на 9 с шагом 1…

Это заметку я написал, как говорила про мою диссертацию Татьяна Александровна Банкина, «влёт» — не останавливаясь и не думая, изгоном, пока рассасывается вечерняя пробка на Мурманском шоссе. Это неполные воспоминания, но и герой их здравствует, поэтому это — ещё не конец…

Александр Григорьевич Сергиенко

Заметку об Александре Григорьевиче Либуркине я начал с предыстории нашего знакомства, и вскоре понял, что часть этой предыстории надо выделить в отдельный текст — о тёзке главного героя.

До Ольги Владимировны Земляной нашим классным руководителем был физик Александр Григорьевич Сергиенко. Высокий, крепкий, молчаливый, он работал в школе со дня её основания. Прозвище физика было — Сус. Ещё во втором классе я знал, что школьный физик — Сус. Стены туалетов были исписаны в адрес его, и даже его близких. Когда я краем уха услышал разговор родителей о том, что физика в школе стала очень сложна, я поспешил подтвердить:
— Да! У нас в туалете написано — «жена физика — праститутка»!
Мне объяснили, что это неприличное слово.
Как говорили одноклассники, имевшие братьев в старших классах, Сусу прозвище не нравилось. Он, дескать, решил, что кличка связана с наличием у него усов, и сбрил усы.
— Но, — дети многозначительно поднимали палец, — его всё равно Сусом не перестали называть!
Кличка его передавалась из поколения в поколение.
В восьмом классе Александр Григорьевич стал нашим классным руководителем. Человек он был не вредный, даже добрый, и именно это навлекало на него желчь определённого слоя учеников, которые сохраняют это свойство и далее по жизни. Добрые люди раздражают злых — так всегда.
Я относился к физику сочувственно, но и сам раз попался на неприятной ему вещи.
Заполучив в руки тетрадь по физике своего недруга по фамилии Лобанов, которая хранилась в принадлежащем нам по праву кабинете физики, на нескольких страницах я оставил следы из произвольных ругательств. Лобанов получил тетрадь и пожаловался Александру Григорьевичу, называя подозреваемым меня.
Сус листал тетрадь Лобанова, и как-то мягко критиковал моё творчество . Я не отпирался и кивал. На каждую испорченную страницу мне приходилось давать комментарий. После расшифровки
персекающей страницу фразы «Лобзик Пидорз», Сус перевернул её, и следующую страницу пересекала крупная надпись «СУС».
— А это что? — спросил Сус.
— Но, вы извините, — сказал я.
— Ну, я понимаю, но…, — сказал Сус.
Больше ничего за этим «но» не последовало.

Сус давал мне полярные оценки. Сначала он думал, что я понимаю в физике. На самом деле, физику я не понимал никогда. Сдав быстрее всех контрольную работу, я заслужил его похвалу перед классом:
— Вот спросят тебя, Андрей, «кто тебя физике научил?», а ты ответишь: «Александр Григорьевич научил»…
В работе той было всё неправильно, от силы на тройку.
Со временем Сус понял мой уровень знаний, но я был достаточно активен на уроке, отвечал на вопросы и подсказывал, всегда невпопад.
— Это удивительное дело, — говорил Александр Григорьевич, — обычный человек, если отвечает на вопрос с вариантами ответа «Да» или «Нет», и при этом отвечает наугад, должен попадать пятьдесят на пятьдесят; а Лунёв в ста процентах случаев отвечает неверно!
И это было правдой.
— Какие бывают реостаты? — задавал вопрос Оле Гусаровой Александр Григорьевич.
— Большие и маленькие, — подсказывал я Оле.
— Большие и маленькие, — повторяла Оля, вызывая возмущение физика.

Александр Григорьевич рассказывал о своей работе в Воркуте или где-то в тех краях.
— Мы, когда носилки с землёй носили, по пути их ещё и отжимали, — он показывал тяговое движение, — тренировались!
К нему ходили заниматься физикой, по его словам, половина двора. Но жил он где-то не рядом со школой.

Бывали у него и ошибки. Проходя двигатель внутреннего сгорания, он задал вопрос, каким может быть число цилиндров у четырёхтактного ДВС. Никто толком ответить не мог, а знатоки автомобилей перебирали: два, три, четыре, пять…
— Да нет же! — возмутился Сус, — кратное четырём!
Тут возмутились знатоки автомобилей:
— Бывает и пять цилиндров, и шесть…
— Да заткнитесь вы! — разозлился Сус, и дальнейшие возмущения знатоков подавил. Кратное четырём, и всё.

Хороший был учитель. Не вредный.

Ольга Владимировна Земляная

В 1992 году я пошёл в 9 класс. Нашего классного руководителя, физика Александра Григорьевича Сергиенко, сменила новая в школе женщина.
Это была преподаватель русского языка и литературы. Лет сорока, с бочкообразной фигурой, которую подчёркивала короткая курточка. В курточке, чередуя иногда с ветровкой, она и вела уроки. Сразу прошёл слух, что она с семьёй — беженцы из Молдавии. В то время была война в Приднестровье, и беженцы воспринимались сочувственно. Звали её Ольга Владимировна Земляная.

Вскоре, бегая по коридорам на переменах, я заметил в параллельном классе новенькую девочку. С длинными чёрными волосами и кажущимися огромными глазами. Для нашей питерской школы она была очень яркая, и сразу меня зацепила.
Если девочка меня интересовала, об этом сразу узнавали многие — такой я человек.
— Это дочь новой русички, — подсказали мне.
Её звали Ева, и она стала занимать мои мысли всё больше и больше.

Наш класс базировался в кабинете №36 на третьем этаже, это был один из кабинетов русского языка и литературы. Парты были старые и покрыты многими слоями краски разного цвета. Краска относительно легко соскабливалась, и на партах можно было не только писать и рисовать, что было распространено, но и процарапывать. Десятый класс, приходивший на уроки русского в наш кабинет, особенно в этом преуспевал. Контуры рисунка или букв процарапывались металлической линейкой, затем внутренняя область выбиралась той же линейкой, как стамеской. Например, всю парту пересекала инкрустация слова «THRASH», означающего популярное тогда направление в тяжелом роке.
Моей первой работой было инкрустированное изображение сердца, вписанное в угол парты, и надпись «Ева» внутри этого сердца. Поскольку Евин класс занимался в том же кабинете, работа так или иначе должна была до неё дойти.
Следующая работа была куда серьёзнее. От края до края парты протянулась рельефная надпись, буквами высотой с ладонь и толщиной линий в несколько сантиметров: «МОЯ ЛЮБОВЬ — ЕВА».
Меня никто не сдал, но про реакцию на работу мне рассказали. Во время урока в параллельном классе русичка была в ярости и вызвала завуча. Было требование найти и наказать резчика по партам, а также «что, моя дочь проститутка, чтобы её имя писали на заборах?».
Фамилия завуча была Соколова, кажется, Елена Александровна. Это была спокойная женщина лет пятидесяти, приятно полноватая и в молодости явно красивая. Как говорят, она ответила на гнев Ольги Владимировны:
— Ну, если он так старался — возможно, это настоящая любовь? — и закрыла вопрос.

Ольга Владимировна вела уроки, в основном, в режиме монолога. Часами она могла рассказывать о «Слове о полку Игореве». Для девятого класса, пожалуй, её монологи был сложноваты. Но, бессвязными или бессмысленными назвать их было тоже нельзя.
— Сразу видно, что она литературичка, дочь Евой назвала, — говорили мои друзья.

Про мужа Ольги Владимировны, Александра Григорьевича Либуркина, я расскажу в отдельной заметке.

Слухи о том, что автором надписей являюсь я, всё же дошли до неё. Про Еву я перестал думать ещё зимой — мне стала нравиться её подруга. Но, некоторые последствия пришли позже. Когда мы написали итоговый за 9-й класс диктант, оценка которого влияла на аттестат, я с удивлением увидел в вывешенном списке напротив своей фамилии «четвёрку». Чтобы написать диктант на «четвёрку», надо было сделать хотя бы одну ошибку, а я в те времена их не делал. С двумя друзьями мы пришли в залитый майским солнцем кабинет к Ольге Владимировне, с просьбой показать работу.
Улыбаясь, Ольга Владимировна дала нам листок с моим диктантом. В совершенно несуразном месте была процарапана запятая, и обведена красным. Это была единственная ошибка.
— Видно, что даже паста не того цвета, — зашептали друзья.
— Это не моя запятая, — заявил я.
Ответ Ольги Владимировны я запомнил на всё жизнь:
— Ну, если твоя любимая Ева и поставила тебе запятую, я тут не при делах!
Так я и остался с этой позорной четвёркой за диктант.

Последний раз я видел её в июне после 9-го класса. Мы гуляли с Андреем Бычковым, слывшим хулиганом. Биологию у него вела моя мать, и он возмущался, что чуть не получил итоговую тройку. Андрей жил в том же доме, что и Ольга Владимировна с семьёй — номер 3 корпус 5 по улице Кржижановского.
Она шла вдоль хоккейной коробки во дворе. В сарафане, она всё-таки казалась очень полной, при не очень большом росте. Я показал её Андрею, и он, не лезший за словом в карман, прокричал в её адрес какие-то эпитеты, из которых наиболее безобидным было «бочка».
Был сильный ветер, и я плохо слышал, что она кричала в ответ, но мы её очень задели. Так я и запомнил её — в развевающемся сарафане, кричащую какие-то проклятия в мою сторону.
В школе мы её больше не видели, она уволилась, переехала с семьёй на новую квартиру. Мне даже говорили, куда (я забыл), и подчёркивали, что квартиру купили.
Дальнейшее я узнал через 25 лет, когда прочитал в Живом Журнале блоги её мужа, её самой, и некоторых их друзей. В 90-х Ольга Владимировна писала на заказ рефераты и дипломы. Писала и статьи по литературе, до конца жизни. Муж поступил в институт, начал входить в питерскую литературную тусовку. Ева вышла замуж за самого известного, впоследствии, питерского депутата.
В нулевых Ольга Владимировна разъехалась с мужем, и умерла одна, на съёмной квартире, в январе 2010 года. В последние годы, судя по фотографиям, она похудела и осунулась.
Её автобиографические заметки в ЖЖ читаются интересно. О предках, евреях и киргизах, о родителях, о детстве и юности в Молдавии, об учёбе и жизни в общаге, о мистическом наказании покушавшегося на неё парня. Упоминается о ней иногда и в рассказах мужа, Александра Григорьевича Либуркина, который стал литератором.

Яна Мещерякова

Заметка ниже была когда-то опубликована мной на фэйсбуке.
Там была, а может и сейчас есть, такая функция — «Объекты на рассмотрении». Если вам кто-то не нравится, вы можете поставить его профиль на рассмотрение других — предложить обсудить этого человека своим друзьям. Как правило, с целью поношения. Я совершенно случайно обнаружил, что меня так рассматривают с подачи Яны Дмитриевны. Её друзья называли меня братом-близнецом Стрелкова-Гиркина именно за внешнее сходство.
Надеюсь, она меня тогда просто не узнала, ведь со времён нашей работы прошло больше пяти лет. И я, на всякий случай, написал о ней короткие воспоминания.

Представляю себя в виде Шнурова в финале клипа «Дорожная», как в интерьере меня спрашивают:
— Скажите, о чём этот лонгрид?
— Этот лонгрид о конфликте кремлёвских с белоленточниками.

Яна Дмитриевна пришла работать из конкурирующей фирмы, по каким причинам — врать не буду. Знаю только, что в том году некоторые их филиалы разгоняли в полном составе. Мутили там, короче. Как называется такая схема, когда фирма-продавец перечисляет откат менеджеру поставщика, а менеджер поставщика перечисляет часть этого отката менеджеру продавца. Это моё предположение.

Взяли Яну Дмитриевну директором по продажам. По крайней мере, она понимала (так принято считать для этой категории людей) в продажах и была директором. А я — менеджером, который не выполняет план продаж. И Яну Дмитриевну командировали на несколько дней из Москвы ко мне в Воронеж.

Она была рыжая, уверенная в себе, и по типажу очень напомнила мне Юлию Маевскую, бессменного кадровика Эдуарда Тиктинского. Настоящую фамилию Яны Дмитриевны я узнал только недавно — Ротбарт, что означает, кажется, «рыжая борода». Предки её были из Польши.

Образование у Яны Дмитриевны было гуманитарное. А продавали мы семена, пестициды и удобрения.
Сейчас уже много лет прошло и можно признаться, что я всегда был идейным противником активных продаж. Потому что уверен, что потребление сверх необходимого, ради чего придуманы активные продажи, разрушает экономику и роет яму, куда наше благосостояние проваливается в будущем. Но это прописные истины, понятные, по-моему, и ёжику, и мне в 16 лет, а тем более в 38. Таким образом, на должностях менеджера по продажам, куда я неоднократно попадал с образованием по специальности «микробиология почв» и опытом работы старшим агрономом, я проявлялся как тихий или буйный саботажник. План продаж на месяц — 30 млн. руб. — выполнялся едва на 1%…

Яна Дмитриевна была специалистом по активным продажам. Она их любила.
— То, чем вы занимаетесь вместе с московским офисом, это не продажи, — говорила Яна Дмитриевна, — это обработка заказов.
«Ну, а чем плоха обработка заказов, блять», — думал я и уважительно кивал.
— Сколько у вас план? Тридцать миллионов? Я знаю одного парня в Липецке, он здесь за месяц сделает семьдесят миллионов. Только ему надо автомобиль, конечно, не такого уровня…
Фирма оплачивала мне содержание Ford Scorpio 1985 года выпуска и собиралась купить ВАЗ-2104.

Выслушав мой доклад о визите к агроному крупного агрохолдинга с тюменскими инвесторами, Яна Дмитриевна заявила:
— Я его знаю, он сидит на откатах.
Как я понимаю, это было правдой. Меня, как очень небогатого человека, поражал масштаб: откат составлял 10% от стоимости закупки, а закупка только пестицидов на 40 000 гектаров холдинга — это 40 миллионов рублей. Таким образом, главный агроном каждый год мог покупать себе по хорошей квартире в Воронеже. А у него и зарплата неплохая была.
— Все агрономы берут взятки, — резюмировала Яна Дмитриевна.
Тут я рассердился и стал возражать, но Яна Дмитриевна меня успокоила, на став раздувать спор. Не все агрономы берут взятки, я считаю. У нас в колхозе почти никто не брал. Когда я объезжал в 2009 году районы Курской и Воронежской областей, пытаясь продать отечественные гибриды кукурузы с помощью главных агрономов из районных администраций, никто за содействие взятку не просил. Только в Семилуках ещё молодая, полноватая и с красивыми глазами комсомолки главный агроном сказала мне на прощание:
— Ну вы хотя бы на листочке написали, кому сколько!

Самое большое возмущение Яны Дмитриевны я вызвал, когда она спросила, подготовился ли я к завтрашним переговорам.
— Я не готовлюсь к переговорам.
— Как?
— А зачем?
— Да вы с ума сошли!!! Как можно не готовиться к переговорам?!

Мы даже немного поругались.

Нет, я понимаю, что в МИДе дипломаты вполне могут готовиться к переговорам в нормандском формате или Лавров-Керри, когда оба переговорщика друг друга знают, но как подготовиться к переговорам о продаже семян кукурузы — я не понимаю до сих пор. Вот семена, вот цена, хочешь покупай, хочешь думай, — в этом вся суть переговоров до копейки, по-моему.

Подготовка к переговорам, в понимании Яны Дмитриевны, включала заготовку неких аргументов, которые в нужный момент надо будет доставать из рукава и предъявлять контрагенту. Мы собирались на переговоры по продаже семян кукурузы — обычных пионеровских и монсантовских гибридов, которые идут на корм. Мозг Яны Дмитриевны выдал результат поиска по слову «Кукуруза».
— Мы скажем, что у нас связи в Бондюэль в Краснодаре.
— Но Бондюэль выращивает овощную кукурузу, а это совсем другая агротехника, это кукуруза на капельном поливе…
— Неважно.
На самом деле это было важно, потому что для агронома разница между овощной и обычной кукурузой куда больше, чем между капустой и морковью. Яна Дмитриевна всё же ввернула на переговорах про Бондюэль, и агрономы контрагента стали ухмыляться. Это был не единственный заготовленный аргумент такого типа, и ничем хорошим переговоры не закончились.

Следующие переговоры были с главным агрономом сахарного холдинга, типа Продимекса. Агроном был заведомый коррупционер, Яна Дмитриевна его знала. Встреча была назначена в ресторане недалеко от областной администрации. Моей задачей было присутствовать в первой части разговора, когда могли быть затронуты чисто сельхозные моменты, а во второй части…
— Мы будем говорить о деньгах, я подам вам знак, и вы под каким-нибудь предлогом удалитесь, — предупредила Яна Дмитриевна.

В ожидании агронома мы сидели за столиком и разговаривали. Яна Дмитриевна рассказывала, как она училась в своем родном Новосибирске на переводчика с японского языка. А в 90-х годах это пришлось кстати: в Сибирь повалили японцы, участвовать в разграбленнии советского наследия. Создавались многочисленные совместные предприятия, и Яна Дмитриевна, как переводчик, участвовала в переговорах. Переговоров было много, и как-то раз…

— Я поняла, что я больше не переводчик.

Лягушка сбила из сметаны масло. Долгое время переводя переговоры, она стала переговорщиком. Переехала в Москву, много работала. На каком-то этапе поняла, что «потеряет семью», если так работать. Потеряла или нет, не знаю. Почему-то думаю, что да. Она имела автомобиль и возила на нём ребёнка — это было круто, в моём тогдашнем понимании. Ребенок призывал давить мешающихся под колёсами особей — мамин характер..

Очередной созвон с сахарным агрономом возвестил его приближение.
— Я подам вам знак, а вы под каким-нибудь предлогом удалитесь, — напомнила Яна Дмитриевна.
Агроном выглядел очень холёно и богато, тем более для Воронежа. Богатый человек распространеняет некие флюиды, на нём дорогое всё — от парфюма, гардероба и состояния кожи до слегка беспокойного выражения глаз: как-де там поживает моё богатство, не растащат ли, не конфискуют ли.
— Где загорали? — кокетливо спросила Яна Дмитриевна.
— На Кипре, — ответил агроном.
Поговорили про сахарную свеклу, про сорняки, гербициды. Потом, получив незамысловатый знак, я откланялся и ждал на улице.
Переговоры закончились. Мы побрели до машины через зимние воронежские лужи, в какой-то момент глубина оказалась вдруг велика для сапог Яны Дмитриевны, и я с трудом скрыл порыв взять её на руки и перенести до сухого.

А потом она уехала в Москву.

Привет я получил от неё только в 2015 году, в фэйсбуке, и сперва не поверил, что это она. Через некоторое время спохватился и позвонил в Ростов общему другу. Да, говорит, она.
На её странице до сих пор ссылка на меня висит. А я вот её тагать не буду. Захочет, сама придёт.

Дмитрий Брониславович Малаховский

В 1996 году у нас начался новый предмет — геоморфология. Занятия были на географическом факультете СПбГУ.
Мы с другом заняли первую парту, к которой примыкал стол преподавателя. Таким образом, до преподавателя можно было дотронуться рукой, не вставая с места. При желании, конечно.
Это был несколько грузный пожилой мужчина с большими усами, хитрой улыбкой. Ходил он, переваливаясь с ноги на ногу — ходить ему было тяжело. Судя по фамилии, он был из поляков.
Целый семестр я сидел напротив него и записывал что-то про аллювий, морены, террасы и прочее. Однажды я заснул прямо перед ним. Разбудил он меня достаточно интеллигентно, с какой-то шуткой.
На зачёте я всё равно плавал, геоморфология была для меня отвлечённой наукой. В конце-концов Малаховский решил поставить точку — либо зачёт, либо приходить осенью.
— Что такое фациальный анализ? — спросил он.
Что такое фациальный анализ, я не знал. И что такое фации, представлял очень смутно. Но, зачатки университетского образования уже имел.
— Фациальный анализ, — начал я.
— Да. Ну? — нажал Дмитрий Брониславович.
— Это когда по фациям…
— Так!
— Определяют…
— Да!
— Условия…
— Всё, зачёт!

Некоторым повезло меньше, дополнительным вопросом было «Что такое принцип метахронности», а про это и в наши дни не сильно нагуглишь.

Он умер в 2010 году, а недавно я прочитал про его удивительную родословную.
Мать — дочь богослова Валентина Тернавцева. Бабушка по матери — Юлия Павловна Перозио, из генуэзцев — фото её есть в Википедии, и именно на неё Дмитрий Брониславович был похож. Малаховских много на Украине и в Польше, но Брониславович был из настоящего дворянского рода Наленч-Малаховских. Дед — известный конструктор паровозов, отец — известный советский художник. Отца репрессировали в 1937, мать умерла в Бутырской тюрьме в 1948.

Дмитрий Брониславович был известен тем, что стал самым молодым доктором наук на геофаке — при защите его кандидатской диссертации её зачли как докторскую.

Интеллектуальную элиту истребляли, но их дети остались — благодаря этому и мы зацепили немного той старой России, которой уже не будет.