Личный рекорд похудения

Был у меня в жизни год, за который я потерял не меньше 30% веса. А дело было так.

До возраста пяти лет и четырёх месяцев я жил у бабушки с дедушкой в Курске. Родители жили в это время в Ленинграде. Раз в год они приезжали.

В семье у деда не было проблем с питанием. Дед на пенсии работал начальником Госохотинспеции. В доме было мясо диких животных, птиц, а также рыба и раки. Сосед по даче был директором мясокомбината, и это знакомство было деду абсолютно не нужно. Раков обычно варили пару кастрюль, а когда садились есть, чистили клешни отдельно и откладывали на тарелку мне — я любил в основном клешни, и в крайнем случае хвост, так называемую шейку.

К возрасту 5 лет я весил ровно 32 килограмма. Помню этот день рождения, входящих в спальню бабушку с дедушкой, их поздравления и главную новость, которую они спешили сообщить — у тебя родился брат! Брат родился в день моего рождения у родителей Ленинграде. И, в тот же год, по возникшим обстоятельствам, родители решили забрать меня в Ленинград тоже. Летом они вместе с братом за мной приехали.

К августу я уже успел набрать плюс 4 килограмма, итого 36. Этот вес и зафиксирован в медкарте при прохождении врачей для детского сада, куда мне впервые в жизни предстояло пойти — сразу в последнюю, подготовительную группу.

Родители занимали комнату на первом этаже в коммунальной квартире, на улице Декабристов, дом 46. Квартира была маленькая, всего на 4 комнаты. Сосед за стенкой был интеллигентный еврей, часто отсутствовавший, так как постоянно попадал в заведение на протекавшей некподалёку реке Пряжке. Там же в ту же эпоху, по слухам, косил от армии Виктор Цой. Про этого соседа я помню разговоры, что кидался-де на кого-то с ножом, что играет часами на пианино одну и ту же ноту, короче — ненормальный. Фамилия его была Шихерт. Жена, которую называли Шихериха, тоже была еврейкой, но доброжелательной. С ней у меня впоследствии был связан один неприятный момент.

Шихериха мыла на коммунальной кухне яблоки — покупные, крупные, очень красивые, — и, видимо, поймав мой взгляд на них, спросила:
— Андрюша, хочешь яблочко?
Меня так тысячу раз спрашивала бабушка, когда мыла яблоки. И яблока мне хотелось — в Курске к ним здорово привыкаешь, поэтому я сказал:
— Хочу!
И Шихериха дала мне яблоко.
Не помню, успел ли я его доесть, но через некоторое время оказался в нашей комнате, где ко мне было применено какое-то насилие со стороны матери, сопровождаемое истерикой и самым главным вопросом: «Как ты посмел сказать — хочу?!».
С тех пор, когда мне что-то предлагают, я всегда отказываюсь. Самое страшное — это сказать «хочу», данный рефлекс выработался успешно и на всю жизнь.

Когда начались лихие 90-е, Шихерт, по слухам, пошёл в гору, получил отдельную квартиру и зажил свободно и хорошо.
Следующим соседом был алкоголик Смирнов. Мужчина, опять же, не лишённый интеллигентности — он носил очки и умел, при желании, культурно разговаривать. Однако, он постоянно пил, водил к себе различных мужчин и женщин, частенько в ночное время. Когда вызывали милицию, он умудрялся усадить выпивать и прибывшего милиционера. Вскоре после моего прибытия благодаря Смирнову я обзавёлся новой тельняшкой. У Смирнова случилась очередная драка, на этот раз с моим отцом — поверженный на лопатки Смирнов не нашёл ничего лучше, как рвать на отце тельняшку. Из остатков этой тельняшки сшили уменьшенную копию для меня.

Смирнов по праву занимал один из четырёх столов на общей кухне, но почти не пользовался им — нехитро закусывал в комнате, презирая кулинарию. Потом, когда я пошёл в школу, Смирнов официально разрешил мне делать уроки на его столе — потому что больше мне их делать было негде.
В четвёртой комнате жила молодая женщина, въехавшая вместо недавно умершей бабки. Женщина вскоре вышла замуж, и с её мужем, дядей Серёжей, мы играли на столе Смирнова в разные игры — в настольный футбол с подшипниковым шариком, например.

Когда я впервые оказался в квартире у родителей, меня многое удивило. Например, в общем туалете висело объявление на картонке, сделанное, как выяснилось, моим отцом: «С ногами на горшок не лазать!». Это было для гостей Смирнова. Мне в 5 лет было невозможно представить — как, и главное — для чего надо лезть с ногами на унитаз? Уже во взрослых годах я узнал, что многие так унитазом и пользуются — залезают на него с ногами. Это дикость, по-моему.

В квартире пахло свежими красками и лаками — к моему приезду отец сделал ремонт, в том числе общественных мест. Полы были деревянные, паркет. Однако, целостность полов постоянно нарушали крысы — они выходили в коридор и на кухню, и скреблись под полом в комнате. Отец заделывал их дыры, на следующий день дыры появлялись вновь.

Также непривычной для меня была такая живность, как клопы и тараканы. Клопы считались хуже тараканов, ибо кусались. Ночью они, неприятно щекоча, ползали по телу. Коньяк Camus действительно пахнет клопами — отец работал в торговом порту, и полученный когда-то от моряков такой коньяк я нюхал.

Тараканы, в основном, жили на кухне в столах и в комнате в книгах. Против них держали аэрозоль, которая называлась «Прима». Уже тогда говорили, что Приму запретили, ибо ядовита для людей. Таракана же она убивала, только если непосредственно прыскать на него.

С сентября я пошёл в детский сад. До этого было унылое прохождение врачей в поликлинике на улице Глинки, на углу с Римского-Корсакова. Я привык к обкомовской поликлинике на улице Дзержинского в Курске, к индивидуальному подходу врачей. Здесь же был ад какой-то — толпы мамаш, детей, отстранённые врачи и ощущение глубоких тоски и тревоги. Сделали прививки. Вторая ревакцинация от паротита не помогла, но это другая история.

Детский сад «Ивушка» на улице Писарева вверг меня в полное уныние. Отец отвёл меня, поговорил с воспитательницей, постарался меня приободрить, но вскоре ушёл на работу. Я отошёл в угол, собрался с мыслями и тихо заплакал.

Первый мальчик, который ко мне подошёл и заговорил, был очень позитивен. Он слегка оправил меня от шока, возя мне по рукаву рубашки металлическую модель танка и приговаривая: «Хороший мальчик… Танчик по ручке вот ездит». Он явно был прирождённым психологом. Звали его Ваня Кузин.

Дети в группе были разные — одни смотрели на меня доброжелательно, другие сразу невзлюбили. Спросили, сколько мне лет. Узнав, что пять, а всем вокруг было по шесть, многие возбудились.
— Ты что, дурак что ли? В три года идут в младшую группу, в четыре — в среднюю, в пять — в старшую, а в шесть — в подготовительную! Тебе надо в старшую!
Это моё пятилетие многим не давало покоя и явило дополнительный повод до меня докопаться. Придумывали разные клички, вроде «Пятилет». Особенно почему-то исходила злостью девочка по имени Аня Павлова. Злобным был и сын уборщицы, или нянечки, по имени Спартак. Однако, авторитет в группе имели здоровые силы — спокойный и добро улыбающийся Ваня Кузин, и ещё спокойная и добрая девочка Оксана Смирнова. Никакие Спартаки и Ани не могли им перечить.

Еда была совершенно непривычной. Первый раз я попробовал селёдку, да ещё и с костями. Меня вырвало. На полдник давали вафли — дети без удивления констатировали, что в вафлях живые червяки. Действительно, между листами магазинных вафель в начинке ползали живые черви.

Несмотря на свои пять лет, на физкультуре при построении по росту я встал первым. Вскоре появился новенький — Павлик Тищенко, гораздо выше меня. А между мной и Павликом стал новенький Миша.

Воспитательниц было две, они менялись по дням или по полдня — Анна Леонидовна и Елена Ивановна, обе молодые. Мне больше нравилась Елена Ивановна — в отличие от громкой и простецкой Анны Леонидовны, она была тихая и добрая. Гулять выходили во двор — там тогда находился штаб ДНД, добровольной народной дружины. Мимо нас частенько водили задержанных с руками за спиной. Дружинники имели право и досматривать задержанных — мы наблюдали в окошко, как, например, у одного дядьки изымали набор воровского инструмента и ножи. Иногда дружинник приводил задержанного один, а иногда вдвоём — вели, взяв с двух сторон.

Часто, особенно зимой, ходили гулять в расположенный через дорогу Алексеевский сад — так, кажется он называется. Там есть небольшой холм — в детстве он казался мне большой горкой. Зимой, по льду, я пытаюсь забраться на неё, падаю, ползу на коленках, а наверху стоит Оксана Смирнова и добро улыбается…

Витя Устинович всё время что-то приносил из дома. Воспитательницы периодически делились друг с другом — Витя принёс то, Витя принёс сё… Однажды Анна Леонидовна объявила:
— Витя принёс политические карикатуры!
Папа Стасика Бухарева работал на почте, развозил на грузовике посылки.
— А нам, — вздыхал Стасик, — никто ни разу в жизни посылки не прислал…

Стационарных кроватей для тихого часа не было. Воспитательницы выдавали раскладушки из кладовки — их надо было уметь разложить, потом матрасы и бельё — надо было научиться застелить. На моём матрасе было крупно написано ручкой: «Киселёв». Вообще, насколько я помню надписи на матрасах и раскладушках, до попадания в детский сад они должны были служить кому-то более взрослому. Спящий рядом со мной мальчик Коля проводил какие-то опыты со своими экскрементами, и вскоре перестал ходить в садик.
— У Коли дизентерия, — объяснила Алла Леонидовна.

Бабушка и дедушка в письмах интересовались моей жизнью и здоровьем. Дед писал, что сварили раков, а клешни по привычке очистили для меня на отдельную тарелку, а потом вспомнили, что меня нет. Ответные письма я писал под диктовку матери — печатными ещё буквами:
— Дорогие бабушка и дедушка. Я живу хорошо. Ем сосиски и бананы. Андрюша.

Сосисок в Курске в свободной продаже не было, питание сосисками — значит, по высшей категории. Про бананы и говорить нечего, это был дефицит и совсем не по той цене, что сейчас. Действительно, сосиски мне перепадали. Но, совсем не в том количестве, что хотелось. Бананы были и вовсе редко.

На фото под новый, 1984 год, я уже без второго подбородка, грустно стою в колпаке под ёлкой, понурив голову и с обречённым взглядом. До весны я дожил.

Нам вручили дипломы с отметкой об окончании «Полного курса детсадовских наук», было даже чаепитие, где присутствовали родители.
— Ешь пирожное с чаем, Витя, — сказала мама Вити Устиновича.
— Нет, — многозначительно сказал Витя, — я пирожное без чая.
«Я тоже так люблю», подумал я. Витя съел пирожное, решил запить, глотнул чая и озадачился:
— А он несладкий…
— Вот-вот, — улыбнулась его мама.

Летом я поехал погостить в Курск к бабушке с дедушкой. В разговоре с глазу на глаз дед, как бы невзначай, спросил меня:
— Ну, а бьют тебя родители-то?
— Бьют,- сказал я, — каждый день… по нескольку раз.
Умный дед сумел обойти мой новый, ленинградский условный рефлекс, полученный в случае с яблоком Шихерихи — нельзя никогда говорить правду, если спрашивают. За обедом, где были и родители, дед поднял этот вопрос.
— Говорят, вы детей бьёте…
Мать краснела и не знала куда деваться, ибо вопрос относился, в основном, к ней. Потом мне придётся много выслушать о себе от неё наедине. Это было первое в моей жизни обвинение в стукачестве. Через много лет я читал письма деда к моим родителям, где он настаивал, что детей надо приучать говорить правду, но прав ли он был — не знаю…

Мы снова ели раков, ездили в Карыж на рыбалку, я не мог не набрать вес. В конце августа, на медосмотре перед школой, мой вес зафиксировали в медкарте — 26 килограммов.

Ровно за год — было 36, а стало 26. Это без учёта набора за лето. Думаю, треть веса я потерял за год гарантированно. Сейчас бы мне так — а не получается сдвинуться ни на грамм, несмотря на Фитнесс-Хаус 4 раза в неделю по 2 часа. Почему?

А потому, что все условные рефлексы уже выработаны.

Птица

В четверг залетела птица в окно. В офис, пока я ходил разгружать машину. Уже вечер, я торопился, быстрей бы закончить. Возвращаюсь — бьётся воробей в стекло. Изнутри.
Окно из трех частей, средняя открыта. В среднюю лететь не хочет — а, думает, я не дурак, там стекло, — и летит в боковые. Падает, отбившись, на мою рассаду эвкалиптов. Переворачивает на бок бутылку и начинает её вертеть, как медведь на бочке.
Хуже приметы нет, чем птица в окно. К покойнику. Если повезёт, к пожару.
День был тяжёлый, архитяжёлый. Я многого не успел, но уже опаздываю уехать. А тут мне и покойник, и пожар. Пытаюсь выгнать воробья — не понимает он, куда лететь.
Тогда я ору. Не как сейчас говорят «ору» в смысле «смеюсь», а — блядьсукаубьюнахуйёбаныйтыуёбище, убьюнахуй. Громко ору. Схватил рулон крафт-бумаги метра полтора длиной, мочу уже на поражение.
Воробей паникует и уходит в противоположную от окна сторону, на верхние полки стеллажей, в коробки с компрессионными фитингами для труб ПНД. В офисе у нас и склад же. И в этих коробках воробей затихает.
А я всё ору. Молочу по коробкам крафтом. Запустил в них двухлитровку кока-колы.
Воробей молчит.
«Сдох от страха», — думаю.
Ушёл, и окно закрыл.

Рассказал про это всё дома.
— Смертушка моя, — говорю, — прилетела.

На следующий день в коробках было тихо.
«Точно помер», думал я, «от одного крика моего помереть можно, а тут ещё двухлитровка кока-колы».
Лезть в коробки с фитингами я избегал.
В разгар дневной кутерьмы пришёл Николай Александрович Смирнов.
— А дайте мне компрессионных фитингов для труб ПНД!
Николай Александрович плохо слышит, даже со слуховым аппаратом.
Я направился к коробкам.
— Да, — кричу, — Николай Александрович, птица вчера в коробки залетела!
— Птица?
— Так точно! Сдохла! Дохлая птица теперь в фитингах!
— Думаете, сдохла?
Я мало верю в живучесть птиц, после того как выкидывал с балкона кучу дохлых стрижей, которые не могут взлететь с поверхности и мрут от бескормицы.
— Думаю, сдохла! — говорю, и снимаю коробку.
Что-то порскнуло, а я выполнил нечто вроде команды «ложись» со словами «вот он, блядь».
Воробей полетел к окну и стал исполнять вчерашние танцы: не вылетал в открытую створку, а бился в закрытые.
— Николай Александрович, вот как его выгнать?
Николай Александрович подошёл к окну, рассчитал сложную траекторию воробья, и схватил его рукой. После чего выкинул в открытую створку.
— Ко мне их знаешь, сколько залетает, — сказал он. Потом добавил задумчиво:
— А почему они залетают?
«Может, не такая и примета», подумал я.
Фитинги, тем не менее, теперь в воробьином помёте.

Грибы на Верхнем Волозере, часть 6

Продолжение. Начало в Часть 1, Часть 2, Часть 3, Часть 4, Часть 5.

В Медвежьегорск мы ездили небольшими группами на «Соболе», и я побывал на базе наших «Даров Природы». Под открытым небом стояли металлические бочки без крышек. В каждую бочку опускался полиэтиленовый мешок, в него высыпались наши грибы и заливались водой. Бочек таких было, наверное, несколько сотен. В офисе имелась небольшая столовая.
Борис Борисович Баранов, или тот, кого им считали, приказал положить мне тарелку пшёнки. Я не ем пшёнки, но из вежливости стал потихоньку клевать.
— Видите, как мы тут питаемся? Не думайте, что мы тут разносолы едим! — он так и сказал, честное слово.
— У них в холодильнике и виноград есть, и всё остальное, — шепнула мне девушка из нашей партии, которую оставили работать при базе. Таких было несколько человек — они по приезде заявили, что не могут жить в палатках. Среди них был совсем ещё мальчик Лёша — маленький, в очках, вылитый Сергей Кириенко. По-моему, он быстро отправился домой, в первых рядах.
Пока ждали обратный рейс «Соболя», Борис Борисович пытался задействовать меня на какой-то работе по обслуживанию бочек с грибами. Несмотря на щедро выделенную пшёнку, я отказывался работать. Мотивировал я это директору так: за грибы — сдельная оплата, а за бочки сколько? Баранов отвечал что-то невнятное, видимо за работу с бочками платили пшёнкой. Потом я напомнил, что контракт начался с 1 августа, вычет за питание тоже, а кормить начали с 10-го. И, по контракту у меня вычтут 500 рублей из грибов.
— Да, но мы такими делами не занимаемся! — сказал Баранов, но я ему почему-то не поверил.
Ещё в Медвежьегорске я зашёл на почтовое отделение и заказал телефонный разговор со Шлиссельбургом, где жила будущая жена. Мобильные телефоны стали массовыми года через три, до этого мы созванивались по стационарным. Дома была только тёща, строго заметившая в трубку:
— Она, вообще-то, ждёт.
Это добавило мне мрачных мыслей. Меня ждут, а я тут пшёнкой угощаюсь, и перспектив никаких.
На обратном пути водитель «Соболя», проехав Пиндуши, притормозил у указателя «Захоронение Сандармох» и свернул с шоссе налево.
— Что за захоронение, всё хочу посмотреть, — объяснил он.
В сосновом лесу без подлеска, между деревьев, стояли кресты. Вся эта обстановка производила очень сильное впечатление. Мы разбрелись, читая надписи на крестах, рассматривая фотографии. Постояли у камня с надписью о расстреле 1111 узников Соловков в ноябре 1937 года. Я зашёл в часовню, где лежала поминальная книга. Зная, что у жены были репрессированные предки, я пытался найти их здесь по фамилии — Врублевские. В книге был один Врублевский Франц Викентьевич — как выяснилось потом, не тот, но я записал его данные.
Забегая вперёд — через 15 лет я заехал на Сандармох со своим отцом. Я ничего не говорил ему заранее, просто привёз посмотреть. Его реакция на фамилии и фотографии на крестах была такая же, как и у меня за 15 лет до этого:
— Так это же не евреи?
У него, как и у меня, был стереотип, что при Сталине репрессировали евреев. Корни этого стереотипа в том, что вопрос репрессий мусолят почти всегда евреи. Вопрос «плохого Сталина» поднимают почти только исключительно евреи. Их и правда репрессировали, но уже со второй половины 40-х. А до этого репрессировали они.

Он под сосной лежит, её питая.
Ни ты, ни я не знаем, почему.
Но приняла земля его родная,
В своей земле не скучно одному.

Мне говорят, что я его жалею.
Во мне не жалость — злоба говорит.
Родился русским, умер от еврея,
И умный внук уже не отомстит.

Пускай живёт наследие эпохи.
Своя земля не терпит пустоты.
Его удел — лежать на Сандармохе,
А мой удел — разглядывать кресты.

Продолжение следует

Грибы на Верхнем Волозере, часть 5

Продолжение. Начало в Часть 1, Часть 2, Часть 3, Часть 4

Ксения вскоре уехала. Теперь готовить еду на полевой кухне оставляли дежурных — кого-то из нас по очереди. В день моего дежурства приехал толстяк, которого видели на собеседовании в питерском офисе. Его считали генеральным директором, Борисом Борисовичем Барановым. Он выслушивал жалобы и опровергал их:
— Зачем вам сапоги? Я, например, по лесу хожу в кроссовках.
При этом Борис Борисович показывал на свои модные кроссовки.
Вместе с ним приехала вторая, более совершенная полевая кухня. С консервации, в смазке.
— Кто дежурный? — спросил Борис Борисович.
— Я.
— Вот, видите эту печку? Её надо хорошенько прохуячить, — Баранов сделал решительный жест рукой сверху вниз, — чтобы очистить от смазки, поняли?
— Да, — ответил я.
Борис Борисович смотрел на меня неодобрительно — я не излучал бодрости, а напоминал обреченного ослика. Прохуячить, так прохуячить. Всё равно помирать. Нехватка калорий и белка давала о себе знать — я и так приехал в лес наполовину доходягой, а отъедаться в лесу не получалось. Основой питания была крупа, а я не люблю и не усваиваю крупу. Есть кашу по доброй воле я могу только в случае совсем крайнего голода. В относительном достатке были сахар и подсолнечное масло. По сахару я не догадался сам — а, увидев случайно мужиков, которые сыпали его столовыми ложками в чай, примерно на полкружки, со словами «надо глюкозу хуярить», — тоже стал сыпать сахара полкружки. Это давало силы. Ещё одним источником калорий было подсолнечное масло, но его надо было крысить втихаря. Масло стояло в палатке, и если зайти туда в обед, когда никого нет — можно было налить себе полкружки масла, потом добавить туда соли и выпить. Это тоже помогало.
С приготовлением каши, как дежурный, я справлялся. На ведро воды, набранной из Волы, сыпали пару килограммов крупы, и потом пару банок каких-нибудь дешёвых консервов. Это был обед на весь лагерь.
С приезжающим по вечерам «Соболем» можно было передать письма домой. Мне было некому писать, кроме будущей жены, и на третью неделю жизни в лесу я написал ей. Подробно про нашу жизнь, но в оптимистических тонах. «Грибов я приношу не меньше, чем средний сборщик», «Я тут потихоньку обрастаю бородёнкой, умываюсь и стираю в речке», «Готовим обед на полевой кухне, а я как кашевар в фильмах про войну». На эти письма адресаты могли отвечать — на адрес квартиры «Даров Природы» на Пестеля. Я ждал, что мне ответят. Перекинув через плечо связанные ремнём за дужки два ведра, я шёл по лесной дороге, напевая на мотив, похожий на «Каким ты был, таким остался»:

Моё письмо уже летит.
Мне остаётся только ждать.
И я хожу — немыт, небрит, —
Хожу грибочки собирать.

Не держат воду сапоги —
Теперь смотрю на них с тоской.
Я утонул на полноги,
И жду с протянутой рукой.

Я не жалел до этих пор,
Не пожалею никогда.
И между ёлок и озёр
Моя растрачена беда.

В один из дней в лагерь заехал уазик каких-то местных карельских егерей. Главный егерь, колоритного вида с капитанской бородкой, в синем охотничьем костюме, что-то выяснял с комендантом Андреем. Уехал, вроде бы, добрым. А на следующий день приехала проверка миграционной службы.
По тогдашнему российскому законодательству, надо было регистрироваться по месту прибывания, если приехал в другой регион более чем на три дня. В основном, на это забивали болт. Я жил месяцами и годами в других регионах, нигде не регистрируясь. Меня никто не проверял, возможно, благодаря не особенно южной внешности. С чёрных брали взятки на каждом шагу. Бедные карельские чиновники почувствовали заработок, ради которого можно было потрястись восемнадцать километров по грунтовке.
«Дары Природы» не хотели нести из-за нас большие представительские расходы, поэтому исправлять нарушение законодательства пришлось по закону. Партиями мы ездили в Медвежьегорск, где надо было отдать паспорт — на оформление регистрации, — и уехать в лес уже без паспорта.

Продолжение следует

Бабушка с братом

Бабушка с братом
Лидия Петровна Котова (Пакусина) и Александр Петрович Пакусин

Моя бабушка Лидия Петровна Пакусина (в замужестве Котова, 1929-1987) с младшим братом Александром Петровичем Пакусиным.
Родились в Романовке Саратовской области.
У обоих есть потомки в Санкт-Петербурге.

Грибы на Верхнем Волозере, часть 4

Продолжение. Начало в Часть 1, Часть 2, Часть 3

поляна у реки Вола
Поляна у плотины на р.Вола при выходе из Верхнего Волозера

Сбор дикорастущих грибов и ягод я представлял, как нечто организованное. Растянулись в цепь и пошли прочёсывать лес. Не только я это представлял, как выяснилось.
Но всё оказалось не так.
Утром среди нас нашли плотника, который приехал с сыном, и поручили им сколачивать туалет. Он же, плотник, потом сколотил мостки, уходящие в озеро. Это было, скорее, затопленное русло реки Вола, а Верхнее Волозеро на пару метров подпёрто плотиной. Из затопленного русла торчали остатки деревьев. Вода была очень холодная.
Комендант лагеря Андрей, похожий на комсомольца из советских фильмов, располагался в палатке с двумя охранниками. У охранников были ружья. Один, с усами и в охотничьем костюме, заставлял вспомнить фильм «Красная шапочка» с Яной Поплавской. Другой, Владимир, напоминал Анатолия Папанова. Он приехал на своих жигулях «шестёрке» с прицепом. В свободное время Владимир чистил грибы и засаливал их в пластиковых вёдрах, которые у него в изобилии водились в прицепе.
У Андрея в палатке можно был получить компас, резиновые сапоги и пару красных пластиковых вёдер — под грибы.
Завтрака не было, потому что, как выяснилось, в лагере совсем не было еды. Три дня, которые прошли до завоза продуктов и установки армейской полевой кухни, я ел растущие вокруг лагеря ягоды — вплоть до водяники Impetrum nigrum, которую так недавно проходили по ботанике. Когда на второй день Лёха Пупшев угостил меня оставшимся у него с Питера бутербродом с мясом, это было ярчайшее ощущение, к тому же мяса я не ел с весны. На третий день централизованно сварили суп из сыроежек — вокруг росли в основном они. Мужики зло поглядывали на женщину лет пятидесяти, которая руководила сооружением супа:
— Слышьте… это она сказала, что сыроежки нахуй чистить!
Общественность была недовольна нечищеными сыроежками в супе.

Мои планы на сбор ягод провалились.
— Ягоды вы собирать не будете. В этом году большой урожай в Чувашии, закупаем там.
С грибами ситуация тоже усложнилась:
— Белые, подосиновики и подберёзовики — шляпка не более трёх сантиметров. Также несите лисички. Остального не надо.
Поскольку люди не могли по привычке не брать грибы со шляпкой и четыре, и пять, и шесть сантиметров, охранник Владимир не вставал из-за стола, чистя забракованные по размеру грибы и складывая их в вёдра.
А по организации сбора всё было просто:
— Идите куда хотите, где найдёте грибы, там и собирайте.

И я начал ходить, держась Лёхи Пупшева. Он знал грибы — показывал мне, где подосиновик, где подберёзовик. Первые дни показали, что набрать грибов на 300 рублей в день не реально. В лагере было три-четыре опытных грибника-одиночки, которые уходили далеко и приносили много, на 300 рублей в день наверняка. Была компания белорусов, которые уходили далеко, и возвращались с палками, на которых висели вёдра с грибами — эти палки они несли, как носилки. За всё время пребывания в лагере я так и не нашёл места, где они брали столько белых. Со временем я отделился от Лёхи, стал ходить один с двумя вёдрами, которые связывал ремнём и перекидывал через плечо — так было удобнее. Два ведра получалось собрать до обеда и два — после обеда. Эти четыре ведра уже приближались к 300 рублям в день, но я помнил, что по контракту 50 рублей в день вычитается за питание, а грибы я начал приносить уже после десятого дня контракта…

Один раз я чуть не потерял нож — это было страшно, грибы без него собирать нельзя, а своего ножа бы мне никто не дал. Много раз я обходил поляну с подберёзовиками, где обронил нож, и нашёл его. В другой раз я потерял в палатке очки. Это тоже было страшно, потому что без очков я вижу ровно вдвое меньше грибов, чем в очках — проверено многократными экспериментами. Очки помог мне найти Лёха Пупшев…

Когда в лагерь привезли полевую кухню, появилась и новая участница проекта — говорили, что это повариха. Звали, её, кажется, Ксения. Она была беременной на последних сроках, ходила в тельняшке и по происхождению, как говорила, была цыганкой. Ходили слухи, что у неё уже трое детей, её молодой человек не хочет работать. Но больше меня удивило, когда уже после определённого времени в лагере она сказала про охранника Владимира, улыбаясь:
— Мы с Володей жили… под одной крышей… и немало.

Несмотря на беременность, Ксения была активна в плане взаимодействия с мужчинами, некоторые стали похваляться успехами. Однажды она оказалась на соседней со мной Лёхиной кровати — сам Лёха, по слухам, завёл роман с младшей из сестёр Кудля, и иногда отсутствовал. Увидев, что я проснулся, Ксения улыбнулась, издала какой-то мурлыкающий звук и перекатилась на мою кровать. Я отстранился и посмотрел непонимающе. Она пыталась ещё что-то мурлыкать, потом нахмурилась и перекатилась обратно.

Продолжение следует

Грибы на Верхнем Волозере, часть 3

Вола
Река Вола при выходе из Верхнего Волозера

Поезд тронулся. Плотная женщина из офиса, проходя по вагону, бросила:
— Сейчас поесть принесу.
Смотря ей вслед, мы начали обсуждать — ослышались, мол, или нет. На еду пока и не заработали. Почти у всех еды в дорогу было нормально, мои рулеты с маком выглядели скромно.
Действительно, вскоре она разнесла всем по прозрачному контейнеру с дорожным перекусом длительного хранения — там были упакованные мизерная булочка, нарезка колбасы, масло, джем и что-то ещё. Но, общий вес этой еды был для меня слишком мал, и в ход пошли рулеты.
Ехавший рядом Алексей Пупшев имел большой запас мясных деликатесов, и догонялся ими.
Лёха работал продавцом, получал две тысячи рублей в месяц — та самая пресловутая «сотка в день», которая являлась некоторым эталоном и целью для работников небольшой квалификации. Жил с родителями, был неженат, чувствовал себя довольным. В грибы он попал, в очередной раз меняя работу и не дождавшись предложения, которое под него вызревало.
Дядька Шапошников докопался до гитары сестёр Кудля:
— А вы знаете, что это моя гитара? — и начал плести историю инструмента.
Старшая Кудля, Аня, опровергла его рассказ так уверенно, что Шапошников существенно потерял авторитет, обеспечиваемый ему возрастом.
Также у Шапошникова возникло непонимание с белокурым ковбоем из Всеволожска, который попросил поменяться местами. Шапошников не сразу пошёл навстречу, чем вызвал неодобрение.
Поезд постоял немного в Лодейном Поле, под вечер показался Петрозаводск. Первое моё впечатление от спускающегося к озеру города — он похож Ялту. Её я видел один раз проездом, и она тоже спускалась к морю.
На станцию Медвежья Гора поезд прибыл уже в темноте.
В офисе на Пестеля нам что-то говорили про автобусы, которые заберут нас на станции.
У тентованого ГАЗ-66 стоял улыбающийся водитель:
— Ну что, мужики, десантируйтесь в кузов!
По толпе прошло лёгкое роптание, вызванное таким типом автобуса, после чего начали нехотя залезать на борт. Я поотстал, чтобы сесть ближе к заднему борту.
— Уже наебали, — громко срезюмировал кто-то.
Женщин, кажется, забрал микроавтобус «Соболь».
Ехать на продольных скамейках в ГАЗ-66 было привычно — мы ездили так на военной кафедре, и на сборах на Лужский полигон. Общее состояние коллектива было, всё же, недовольным.
— Глушак сечёт, — объявил кто-то.
— Охуенно сечёт, — отозвались водители, которых в кузове было немало.
Проехали Пиндуши, а потом Повенец — блеснул Беломорканал. В Новой Габсельге машина свернула на грунтовку. Местность была слегка пересечённая.
— Так вот она какая, Медвежья Гора, — протянул кто-то.
Его особо нервный сосед запаниковал:
— А вы заметили, что везут всё время в гору! В гору и в гору!
Я подумал про себя, что это глупость, абсолютные высоты в Карелии маленькие и ни в какую гору нас завезти не могут.
После минут сорока тряски по ухабам мы выехали на поляну с армейскими палатками. Каждая человек на двадцать пять. В палатках стояли железные кровати, прямо на земле.
— Ну, мужики, распределяйтесь по палаткам.
Рядом слышался шум воды.
Устраиваясь на своей кровати с солдатским одеялом, я услышал бормотание соседа:
— Штанишки вторые на ночь одеть…
Было пятое августа, я приехал во фланелевой рубашке. Вроде было не холодно. Но я почему-то одел вторые штаны — сосед производил впечатление опытного. И он не ошибся — ночью было около нуля.
Шумящая река называлась Вола.

Продолжение следует

Грибы на Верхнем Волозере, часть 2

озеро Верхнее Волозеро

Продолжение. Начало в Часть 1

Контракт начинался с 1 августа 2000 года, и в нём было сказано, что с работника вычитается на питание 50 рублей в день за каждые сутки контракта. Август стартовал, но отмашки явиться на вокзал не поступало. В общежитии у меня не было телефона, и я оставил «Дарам Природы» домашний телефон Володи Таразанова, который жил в Старом Петергофе.

Лето 2000 года было холодное, и осень чувствовалась уже 31 июля. Я сидел в общаге и ждал 1 августа.

Сегодня кончился июль.
Передо мной порог возник:
Вперёд лечу я через руль,
Стекло одев, как воротник.

Каким-то образом, не помню уже каким, Володя наконец передал, что отправка состоится 5 августа с Московского вокзала.
Как раз перед этим я получил стипендию за летние месяцы — 600 рублей.

Провожала меня будущая жена. В предвкушении заработка я обещал ей, что по возвращении мы пойдём в «Литературное кафе» на Невском. Обещали 300-400 рублей в день, я рассчитывал вернуться с тысячами! А пока — мы зашли в МакДональдс на Восстания, который до этого был Кэрролсом. Рублей 200 как не бывало, я помню, что пил Кока-Колу — невиданная роскошь, тратить деньги на которую в студенчестве было безумием. Ещё на 100 рублей я купил в дорогу каких-то рулетов с маком и лимонада — не с сахаром, а с подсластителями, — и в карманах у меня перед посадкой в поезд оставалось 200 с небольшим, что потом окажется важным.

Московский вокзал тогда был другим. Сейчас турникеты, рамки, загородки — а тогда можно было ходить по вокзалу в любых направлениях беспрепятственно. А в советские времена было ещё лучше — отец без проблем парковал машину на улице Восстания, когда нас встречал, и выходили мы с поезда прямо к машине, а не через главный выход на площадь.

Будущие сборщики грибов собирались у табло платформы, от которой отходил мурманский поезд. Ладожского вокзала, как вы понимаете, тогда не существовало.

Пока шёл сбор, мы посматривали друг на друга. Компания была разнообразная и яркая. Двух небольших и полненьких девушек, Аню и Таню, провожала шумная толпа. Как я потом услышал, у них в семье было десять детей, а родителей не было — главным был, стало быть, старший брат. Аня, постарше, была романтична и тащила с собой гитару. Младшая, Таня, была совсем не такой — начинающая циничная тётенька в очках. Фамилия у них была — Кудля. Будущая жена посмотрела и сказала мне:

— Они будут с тобой знакомиться.

Были двое друзей из Всеволожска: один, прямиком из книг о Диком Западе — блондин-ковбой в шляпе, с классическим лицом из заграничного кино, совсем нетипичным для нас; а друг его — явно моложе раза в полтора, и полная противоположность. Кто они были друг другу (как там у Каверина, «брат и сестра — не похожи, муж и жена — рановато»), я так и не понял.

Был дедушка Гусев — с бородкой а-ля Троцкий, вид он имел хрестоматийный. Был Юра-маршруточник — яркой, южнорусской внешности. Таким же ярким и южным, но постарше, был Шапошников — мужчина, у которго была уже взрослая дочь, а последним местом работы являлся приём макулатуры.

Вообще, в этой компании все были, так или иначе, интересные. Ведь простому человеку взбредёт ли в голову податься за шестьсот вёрст по грибы?

Продолжение следует

Псёл

трубежанская речка

Псёл — это левый приток Днепра, между Сулой и Ворсклой.
Чуть ниже Обояни, на правом берегу Псла, отцовская деревня Анахино. Во второй половине XVII века, после основания Обояни, Лунёвых в уезде было уже много — если искать «А.А.Танков, Историческая летопись Курского дворянства, Обоянский уезд». Однодворческое сословие, потом государственные крестьяне. Есть тут и деревня Лунёвка. Большинство деревень названы по фамилиям основателей — Анахин, Гридасов, Бушмин (на современных картах вместо «Бушмино» пишут «Бушмено», создавая постоянный повод для шуток об основателях-бушменах). Анахино примыкает к большому селу Трубеж. Река с таким же названием — Трубеж, есть под Киевом. Местные деревни были перемешаны с более крупными черкасскими слободами — например, ниже по Пслу слобода Павловка.

Последний раз в школьном возрасте я общался со Пслом в ноябре 1992 года. Стоя на уходящей в воду бетонной плите, задумчиво кидал гарбузовые семечки в серую воду, приговаривая почему-то: «Плывите ко Днепру, не теряйте кожуру». В 14 лет кто стихов не пишет, почти все.
Больше чем через 20 лет, в 2014 году, мы наконец добрались до деревни предков с сыном на машине. Свернув с Бакаева шляха, приближались к обрыву над Пслом в Анахино.
— Смотри, сейчас между деревьев заблестит река, — сказал я, выезжая на дорогу, идущую над обрывом. Псёл всегда блестел, когда меня в детстве привозили в деревню.
Но, чёрт побери, внизу ничего не блестело.
В недоумении я поехал дальше, где дорога спускается к пойме, в которой раньше была ферма с загонами для коров, а в реку тёк ручей. Тут уже можно было посмотреть туда, где было русло реки.
Река стала совсем маленькая. Поверхность воды заросла плотным ковром чего-то не зелёного, а серого. Если раньше взрослые мужчины с бреднем заходили далеко в реку по шею, то сейчас было очевидно, что глубина в реке максимум по пояс.
Вечером мы пошли купаться на отдалённый участок Псла, который называют «трубежанская речка». Сюда я в детстве ходил со старшей сестрой на рыбалку.
Конечно, когда ты маленький, предметы вокруг кажутся большими. А когда вырастаешь, эти же предметы кажутся маленькими. Но, поразившая меня ширина «трубежанской речки» образца 2014 года подтверждалась и старожилами. Речка заросла, сузилась кое-где до нескольких метров.
Говорят, раньше коровы не давали разрастись камышу. Я помню этих стоящих в реке коров, и может и правда, они играли роль в этой экосистеме.
В группе города Обоянь в «Одноклассниках» выложили фотку Псла с комментарием «Что стало». На фотке ручеёк с пару метров шириной. А была ведь ещё река Обоянка, при впадении которой в Псёл было Баянское городище, которое уже в XVII веке считалось «искони вечно»…

Пока эта заметка висела в состоянии черновика, я опять побывал на Псле — в сентябре 2017 года. Река не изменилась, несмотря на два подряд несухих года, но серого налёта на ней в этот раз не было. С обрыва можно было увидеть, как она блестит. Поэтому совсем пессиместической заметки про Псёл не получилось…

Грибы на Верхнем Волозере, часть 1

Карелия, Верхнее Волозеро

Летом 2000 года я стал жить самостоятельно, отдельно от родителей. Учёба продолжалась, я подрабатывал набором текстов на компьютере. Но, была нужда в серьёзной работе, потому что в планах была женитьба.
Сайты для поиска работы были тогда не развиты. Работу искали, в основном, по газетам.
Хотя я и был к тому времени бакалавром почвоведения, близких по духу вакансий в то время в газетах не бывало. Это сейчас, в последние 10 лет, можно иногда найти вакансию агронома — как правило, шляпную. Тогда можно было найти максимум вакансию химика-лаборанта, и с очень низкой зарплатой. Остальную площадь газеты занимали вакансии торговых агентов, водителей и охранников.
Водительские права появились у меня только через год, работу охранника я представлял смутно; профессия торгового агента вызывает у меня шок и по сию пору.
Подходящая вакансия нашлась неожиданно: «Требуются сборщики дикорастущих грибов и ягод в Карелии».
Прямо с кафедры я набрал указанный в объявлении номер.
Женщина в трубке объяснила: надо собирать грибы и ягоды, и сдавать их на вес. Ягоды по 10 рублей килограмм, грибы от 3 до 13 рублей.
В сборе грибов я ничего не понимал, знал только сыроежки, а на ягоды была надежда. Продуктивность карельских биоценозов видилась высокой. У нас на даче, в исхоженных мшинских лесах, можно было набрать пару килограммов черники за час.
— А сколько примерно получается зарплата? — спросил я.
— Триста-четыреста рублей в день.
Эти цифры очень впечатлили, и я заволновался. В нашей тогдашней среде делать «сотку в день» (рублей, конечно) считалось очень хорошо. Текстами я зарабатывал 60 рублей в день. Сумма в 300-400 рублей позволяла в короткое время создать определённый капитал, откладывая деньги (на еду уходило не более 50 рублей в день даже с пивом, проживание в университетской общаге — 200 рублей в год).
Собеседование было в старинном доме на улице Пестеля — офис компании «Дары Природы», зарегистрированной в Рощино, находился в обычной квартире на каком-то высоком этаже без лифта.
Некоторое время мы, пара десятков соискателей, ожидали на лестнице. В квартиру с шутками зашла компания из характерных персонажей, в которой выделялся большого размера мужчина в спортивном костюме и с таким сытым лицом, что ничего хорошего это не сулило. Через несколько лет по телевизору появилась реклама про Толстяка с Александром Семчевым — вот это вылитый тот мужчина в спортивном костюме.
Таких толстяков, как выяснилось, в фирме было два. Один из них, как мы подозревали, и был Баранов Борис Борисович, который фигурировал в договоре как генеральный директор.
Заходя в кабинет на собеседование к толстяку, я застал конец разговора его с предыдущей группой соискателей, мужчин и женщин средних лет. Они видимо, были опытными, и впоследствии на объектах фирмы «Дары природы» я их не видел.
— Но жить-то где, всё-таки? — спрашивали соискатели.
— В домиках, — уверенно отвечал толстяк.
— А от станции как довезёте?
— Подгоним автобусы.
— А вёрст-то дотуда сколько?
— Шестьсот.

Меня толстяк спросил:
— Ты женат?
— Нет!
— Так значит женишься! — хором с ассистировавшей ему женщиной резюмировал толстяк, они засмеялись и подписали мой договор.

Продолжение следует